March 23rd, 2018

ЯПОНИЯ в СЕРДЦЕ. Художницы-иллюстраторы книжки "НЭДЗУМИ.ЯПОНСКИЕ СТРАДАНИЯ"

                                                                                                 
                 
                                                                                В небе такая луна…


Самое главное глазами не увидишь зорко одно лишь сердце. Эта мысль Экзюпери очень подходит поэзии мудрых японцев.
В недосказанности – глубина их философии, простор для фантазии. И когда я писала книгу о поездке в Японию, внешне с бытовым сюжетом, но с мистическим наполнением («Нэдзуми. Японские страдания»), к каждой главке подобрала эпиграф из Басё. Почему именно из Басё?
В небе такая луна,/Словно дерево спилено под корень:/Белеет свежий срез.
Это стихотворение поразило меня обнаженностью чувств и неожиданностью метафоры.
Или вот, часто я думаю точно так же: «Луна или утренний снег… / Любуясь прекрасным, я жил, как хотел. / Вот так и кончаю год». И  везде-везде в книге Я  поставила трехстишья Басё.
Книжку оформляли три художницы,  просила их сделать по четыре рисунка, не иллюстрировать сюжет, а метафорично дополнить поэтические строки, используя японские символы – ворон, кукушка, сосна и др. Решили они тему по-разному, каждая в силу своей индивидуальности.Светлана Лопухова, известная саратовская художница, педагог и мастер пастели, выполнила только три работы. Причем умудрилась написать их пастельно, с использованием серого фона. В издательстве очень хотели превратить его в белый. Некоторые рисунки к книжке действительно нуждались в «отбеливании», но только не Светины. Я решительно воспротивилась, и, думаю, оказалась права.
И как бы встающая из тумана Фудзи с белым озером и черными абрисами сосен («Узнавай все о сосне / У самой сосны, / О бамбуке – у самого бамбука»). И еще более лаконичный этюд с солнцем, где сосны обобщены до японских иероглифов, а птицы до прерывистой волнистой линии («Повисло на солнце / Облако… Вкось по нему – / Перелетные птицы). И отвечающая бурной кульминации экспрессивная картина с предгрозовым закатом и утлыми лодочками («По озеру волны бегут. /Одни о жаре сожалеют / Закатные облака»). Все они получились, украсив книгу настоящей живописью.
Вторая художница — Анна Леонтьева, талантливая девочка из художественной семьи. Она закончила наше училище им. Боголюбова как дизайнер и училась  тогда в Суриковской академии художеств на графика.Анечка не просто выполнила мою просьбу – она прислала из Москвы несколько вариантов каждой темы. Это были прекрасные, уже законченные графические работы хоть на выставку отправляй. «А можно, я использую несколько вариантов? трудно что-либо выбрать!» спросила художницу. Естественно, Аниных рисунков в книге большинство.
Одинаково прекрасен ее «уродливый ворон на первом снегу» и он же, решенный более плоскостно, раскрывающий крылья.
Скажи мне, для чего,/О ворон, в шумный город/Отсюда ты летишь?
И правда, для чего?.. В мифологии к ворону отношение сложное. Еще айны – древнейшее население Японских островов — считали, что вороны могут принести удачу в промысле, влиять на жизнь человека. Синтоизм приписывает ворону роль посланца богов.
Белые усики и узкое тельце сверчка Леонтьева поместила на своих рисунках в такие разные среды, что один ее вариант подошел для обозначения нашего трудного пути (поездки), а второй – для показа ловушки, в которую мы все попали. «Какая грусть! / В маленькой клетке подвешен / Пленный сверчок» . Никаких прутьев на картинке нет. Но видишь, кожей ощущаешь, что сверчок несвободен. Это грустно. Сверчок в Японии очень любим. На окраине Киото есть Сверчковый храм, где насекомые поют себе круглый год.
Тему кукушки Аня разработала во многих видах: женщина с японскими глазами и горы вдали; женщина в широкополой шляпе с кукушкой на голове; женщина, на наших глазах превращаемая в птицу, крыло у которой – соседняя гора. И настроение везде разное. «Ива склонилась и спит» – тут сама безмятежность женщины-кукушки. А рисунок к главе «Подполье не дремлет» как бы отвечает представлению о японской картине мира, где кукушка — вестник смерти, «связной» между этим и тем светом.
Я не видела сначала пятую картинку художницы на ту же тему. Она случайно попала в черновики. Увидела – и ахнула: настоящий дух, летящий, с развивающейся гривой, рядом с черной птицей, у которой такие же растрепанные перья. Еле успела включить его в последнюю главу, где моя таинственная собеседница распутывает, наконец, мистический клубок сюжета.
И это хокку Басё многозначно, при всей его конкретике:
«Прощальные стихи/На веере хотел я написать –/В руках сломался он».
Анечка создала целый цикл вееров. Белый, черный, полураскрытый, закрытый, решительно разделенный изящной женской ручкой на черную и белую части, словно на Инь и Ян.
Если работы Лопуховой немного более «живописны», чем нужно, Леонтьевой – более «художественны», то третий автор, заметная саратовская художница Светлана Золина, попала в яблочко. Света и раньше тяготела к японской теме, писала миниатюры в близком к старым гравюрам стиле. Теперь она превосходно справилась с темой буддистского храма, характерных изогнутых сосен, Фудзиямы. У нее великая гора Японии иная, не подавляющая своим величием, приветливая даже («пусть невидима Фудзи, как радует сердце она!»). Все очень просто, без штриховых подробностей, но это та самая простота.
Золина проиллюстрировала и обложку книги, развернув картинку на обе ее стороны. Из богатой символики – после больших колебаний! – мы остановили свой выбор на тории – типично синтоистском и японском атрибуте. Тории на обложке — как окошко в страну духов. Красные ворота на фоне обобщенных серо-черных линий гор и хвои.
Я благодарна своим друзьям-художницам — за любовь к Японии, за собственное видение страны и культуры, за тонкий художественный вкус.


                                                                                            Крайнова Ирина Викторовна, пресс-секретарь Саратовского отделения "Россия -Япония"


          На странице рисунки  Анны Леонтьевой и Светланы Золиной

МУЗЕЙ-УСАДЬБА БОРИСОВА-МУСАТОВА. НОВЫЕ материалы о МАРИАННЕ МУСАТОВОЙ

                                                               

                                                МАРИАННА, ДОЧЬ МУСАТОВА
Нет, кровь великое дело…
Когда мы увидели последнюю папку, привезенную  ст. научным сотрудником музея-усадьбы Бориосва-Мусатова  Еленой Платоновой из Москвы, откуда она  бережно вынула   пастели  и акварели, - с  насыщенным цветом  букет  на черном фоне, силуэт дерева, чем-то  неуловимо напоминающий «Осокорь» Уткина, серо- черно-белый  диптих с городским пейзажем… мы замерли в немом восхищении перед талантом и -  его происхождением. Марианна – дочь великого русского символиста  Виктора Борисова –Мусатова и  одаренной художницы Елены Александровой, известный в советское время художник  - книжный график.
Октябрята  тех  лет росли с  рассказами про Ленина в иллюстрациях Мусатовой. Школьника зачитывались Диккенсом, оформленным лаконично строго, по канонам тех лет. И  только  отдельные счастливчики  наслаждались «Тарусскими тетрадями» -  важной работой  ее как книжного графика. Часть тиража книги, где  удалось собрать лучших поэтов   и прозаиков, была уничтожена, изданию  был вынесен жесткий партийный приговор: "Забвение принципов партийности в литературе, безыдейность, эстетски объективистский взгляд на жизнь, натуралистическое копирование отрицательных явлений действительности могут заслужить лишь справедливое осуждение со стороны нашей общественности».
А вот  не книжные графические работы Марианны я  увидела впервые.На презентации новых материалов из личного архива Марианны Викторовны Борисовой-Мусатовой .Это заключительная – третья  часть архива, переданная в Радищевский музей ее крестным сыном Александром Яковлевичем Олейниковым. Первую часть  он отдал в музей в феврале 2014 года (рисунки, макеты книг, каталоги выставок, договоры с издательствами, личные документы ,фотографии). В ноябре 2016 года –   графические и живописные работы художницы.  И вот,как бы  «на закуску» ,в конце прошлого года поступает   эта папка с рисунками  второй половины 1930-годов в уфимской ссылке, куда  Марианна последовала за своим мужем, известным  искусствоведом Сергеем Тройницким.
Переложенная газетами той эпохи с  бодрыми рапортами  великих строек, с обязательными портретами  «кремлевского  горца»,   графика Мусатовой тоже стала  своего рода документом времени . Свидетельством подлинно духовной жизни, которой продолжала жить и под спудом изгнанная  из официального искусства интеллигенция. Рисунки ее лиричны, пластичны , немного печальны.
Девочка, которая , не дожив  до года, теряет  отца, в 15 - умершую  от голода мать, выжившая только благодаря  друзьям отца, встретившая любовь всей жизни, поднявшаяся, вроде бы, на  самый верх ее (муж – первый советский директор Эрмитажа, потомственный дворянин, эрудит, колоритнейшая  личность с изысканной бородкой , с трубкой у рта) и легко с него слетевшая, как сотни других «попутчиков». Годы ссылки, где муж  трудился в заштатном музее , жена оформляла книги и оба подрабатывали -  мастерили игрушки. Жизнь в Подмосковье после возвращения (столицы  были закрыты  для  Тройницкого  - одного из лучших знатоков зарубежного искусства), война, скорая смерть  мужа после войны…Марианна так   и   не вышла замуж, не  родила детей, у нее не было своего дома – жила  она  в квартире  художников  Иоффе…
Эта горькая, нелегкая ,чистая жизнь великой труженицы,  глубоко творческого человека,  своего рода амазонки (водила машину, отлично стреляла, ездила верхом -   именно  благодаря заметке в журнале "Коневодство и конный спорт» за 1961 год сотрудницы  мусатовской усадьбы «вышли»  на ее биографию,  раскрутив целую жизнь , судьбу).
То,  что рассказала нам Елена Станиславовна на презентации новых материалов из архива Борисовой –Мусатовой, захватывающе интересно и  - волнительно, будто мы первые прикоснулись к  книге  жизни этой женщины, по отзывам,  «большой скромности и застенчивой доброты». А  новые выставки, новые статьи и книги, возможно, и фильмы о ней, еще впереди.
                                                                                                                                                                                                                        Ирина Крайнова