May 28th, 2018

ФЕДИНСКИЙ ЛИТЕРАТУРНЫЙ МУЗЕЙ. Презентация книги Ирины Озерной

                                                                                                                                             


                           С ИЕРУСАЛИМСКИХ ВОРОБЬЁВЫХ ГОР
Спустилась к нам Ирина Озерная. Она там и живет – поближе к солнцу, небу и библейской истории
«С иерусалимских Воробьёвых гор/Гляжу на город. С птичьего полёта./А город угнездился меж холмов/Рассыпавшейся горкой  рафинада,/ А ночью – драгоценностей парадом,/
Заслушавшись Божественных псалмов».

Ирина из Саратова, родилась в такой семье ( папа-поэт, мама – радиожурналист), что просто обречена была на литературную стезю. Однако, как рассказала нам сама Ирина  на  творческом вечере в Фединском музее, в детстве она  была заколдована. «Как только появилась на свет, мамины коллеги по редакции принесли ей в роддом…вирш» с забавным гномиком известного тогда графика  Бориса Боброва. А там были между прочими такие строки: «Но только, ради Бога, не надобны стихи». Вот  этот гном с обманчиво добрым лицом и наколдовал ей, что будет  она долго писать свои стихи  в стол.
Говорит Ирина, как пишет, и мы с удовольствием слушали ее рассказ, подкрепленный легкой, метафоричной  прозой, которую я  потом нашла  на ее страничке.
«Я оказалась девочкой-наоборот и сорвала их гуманистические планы: говорить начала стихами, а, подрастя, от работы в газете отказалась. Стала литератором. Если иногда и занимаюсь журналистикой, то исключительно в охотку. А свою эссеистику и филологические исследования публикую в разных российских и зарубежных изданиях. Но стихи, которые писала всю жизнь, никогда не печатала…
– И что же делать?! – спросила я у своего друга-волшебника.
–  А ты их переименуй, – посоветовал он.
Я долго искала название и однажды поняла, что всю жизнь пишу сти-шаг за сти-шагом. Так родилось имя жанра. Колдовство испарилось, и я стала публиковать свои стишаги».
Ирина рассказала нам   про своего друга, который оказался еще...  шаманом и большим писателем. И еще про  одного друга,  не последнего театрального композитора,  он положил на музыку    стихотворный цикл поэтессы . И мы услышали, его, с задумчиво и странно разложенными звуками и  своеобразным видеорядом.
Помню  Ирину Озерную вместе с десантом к нам  московских постановщиков «Синей птицы». Она уже  тогда жила в Москве. И возглавила ненадолго литчасть  нашего тюза. Хоть   и начинала когда-то  в Фединском музее , зачинала сам музей, но  была  настолько не отсюда и  не оттуда, а  вообще из своего мира   фантазии, что мы почувствовали  - это  ненадолго. Так и вышло. Потом  Ирина еще  вела  какое-то время литчасть  в великолепном театре «Эрмитаж» Михаила Левитина.  Но  и тут вспорхнула – и вовсе улетела за сине море -  Средиземное  которое , как тот вновь и вновь оживающий Феникс,   она о нем  пишет в  стихах.
Тут случилось  новое чудо  - право публикации первой книги в Израиле. Книга  "По  ходу жизни"  получилась объемная,красивая,
в иллюстрациях дочки Олеси - профессионального графика. Все-таки волшебник Ирину  хорошо расколдовал!
«Этакое маленькое собрание сочинений» состоит из четырёх разделов: стишаги, эссе, из журналистского прошлого, из работ о Юрии Олеше. Я одесситка, и  потому имя талантливейшего писателя золотого века одесской литературы звучит  для меня, как музыка сфер. Ирина прочла на встрече прекрасный рассказ, который объясняет все:  и ее внезапную любовь к Олеше – «королю метафор», как называют его  знатоки,  и горячую привязанность к клубу авторской песни «Дорога», знаменитому тогда  в Саратове.
Не менее   хорош     другой ее рассказ – о маленьком вечернем платье, в котором ее не допустили  до пышного  кримпленового официоза советских времен.
После  автора слово взяла гитара. Да какая - композитора и джазового музыканта Сергея Ткачева. Пела в  тот вечер  и чудная Наталья Махаличева, звезда «Дороги»  70-е годов. Было так жаль уходить, но в  «Теремке» показывали спектакль-лауреат  «Золотой маски»…                              Ирина Крайнова

Вот два примера Ирининых стихов, иронических, лирических - ОБРАЗНЫХ.

«Много ль надо муравьиной веры
В царстве мух, тарантулов и блох,
Чтоб вязать пигмеям Гулливера,
Думая при том: а вдруг он Бог?
И не потому, что день вчерашний
Приучил с таким, как он к борьбе.
Просто он огромен, это страшно –
Ещё меньше кажутся себе».

***   
В странном доме много места –
Пусто. В печке спят дрова.
И сидит в углу невеста –
Лупоглазая сова.
Раздражённые ступени,
Дверь-усмешка, миг-судья.
В странном доме бродят тени,
Нынче тенью стала я.
На порог ступила вольно!
В страхе шорох сбился в день
Слов зовущих,
Слов безмолвных,
Мне навстречу тоже тень.

Тень совы, волнуясь жадно,
В пыль врезает звук «молва»
И глотает беспощадно
тени слов – мои слова.
Протяну пустые руки,
Обнимаю пустоту,
Заметались тени-звуки,
Тени поцелуев льнут.
 А сова в углу хохочет,
Тень-навстречу – шаг назад,
Утро вечер не пророчит –

Тени вечер не хотят. 

А сова в углу хохочет                                                                           
И кричит: НЕ ВЕРЬ! НЕ ВЕРЬ!
Утро вечер не пророчит,
Сзади пропасть – сзади дверь.                                                                                  Стихи и рисунок с сайта Ирины Озерной

СОБИНОВСКИЙ ФЕСТИВАЛЬ - 2018. ДНЕВНИК.День четвертый, зимний

          МЯТЕЛЬ на сцене и в музыке


Мятелица, вьюга, вьялица (виялица, веялица), завируха (завирюха) так еще именовалась метель в старинных словарях

У Пушкина она именно в такой орфографии. За один день написал  в исключительно благодатном   для него «климате» Болдина последнюю  из "Повестей Белкина", самую романическую и  бурную из всех. Предваряют ее стихи Жуковского, где « метелица кругом,/Снег валит клоками». Хотя зимних и метельных стихов   у  Поэта поэтов достаточно: «Вечор, ты помнишь, вьюга злилась,/На мутном небе мгла носилась»… «Буря мглою  небо кроет, вихри снежные крутя»… «Вьюга злится, вьюга плачет;/Кони чуткие храпят»…
Пушкин любил зиму, снежной, морозной русской зимой ему легче дышалось, лучше  работалось. И как лихой  молодой гусар Бурмин, подчиняясь внутреннему голосу,  отправился в метель  на поиски приключений (и своей судьбы, в конце концов), так юный поэт, путешествуя  по Кавказу,  поехал  навстречу буре. Да, есть упоение в бою, у бездны мрачной на краю. Именно стихия как Провидение стало темой повести  «Метель». Горе разлученных  юноши и девушки, полюбивших первой  чистой любовью,  через несколько лет  обернется нежданным  счастьем для  возмужавшего в военных походах гусара и  уже отплакавшей своё  молодой женщины.


Повесть Пушкина,   лиричная и  ироничная, снежная и нежная,  так   и просится  в музыку. Ее  написал замечательный композитор Георгий Свиридов к фильму Владимира Басова. Автор почувствовал, что его сюита  куда   значительней  кинофильма, и  свиридовские «Музыкальные иллюстрации к повести» становятся   самостоятельным произведением, полным  редкого лиризма и  проникновенной чувственности. Рефрен той части сюиты, что называется «Романс», напевен и  изыскан,  пленителен и воздушен  ее «Вальс».  Светло  и прозрачно звучит ведущая  скрипка. А как победно звенит    трубами «Военный марш»!  Война окончена, цвет воинства возвращается из заграничного похода…
Литературно-музыкальную композицию по повести Пушкина  на Собиновском фестивале  показали Симфонический оркестр театра, концертный оркестр духовых инструментов «Волга-Бэнд» (начищенная медь его труб  очень  подходила к «Маршу») и – приглашенный гость, народный артист России Евгений Князев.
Князев - великолепный театральный и киноактер.  Лауреат Госпремии, выпускник  знаменитой «Щуки»
театрального института им. Б.В. Щукина,   которым  он  руководит  вот уже 15 лет. В кино сыграл более полусотни ролей. Многие  до сих пор узнают его по роли   всесильного  гипнотизера Мессинга. Его родной театр им. Евгения Вахтангова (с 1982 года), где артист  создал галерею  неповторимых образов. Помню, как он  сыграл страдающего, угрюмого, отвергнутого миром  богатых Незнамова в спектакле Петра Фоменко «Без вины виноватые» (по Островскому). Это было значительное  событие  театральной Москвы.
Запомнился   и  его Арбенин – одинокий аристократ, слишком   знающий свет и людей,  чтобы доверять  женщине, даже  если  она  любящая жена. Как писала критик Марина Давыдова, «Евгений Князев…сыграл в "Маскараде" лучшую свою роль. Как вдруг пригодилась Туминасу его редкая по нынешним временам фактура  эта крупная лепка лица, чуть орлиный профиль, некоторая величавость фигуры. Не помню, чтобы прежде хоть один режиссер (даже великий кудесник Петр Фоменко) смог бы органично распорядиться сей фактурой. Туминасу это удалось».
Всю свою великолепную фактуру продемонстрировал Князев и в  пушкинско-свиридовской композиции. Для актера  очень важны такие  музыкально-литературные программы. Здесь ему помогает уникальный вахтанговский опыт перевоплощения,  умение донести  художественное слово во всей его  красоте  и глубине. Своеобразными моноспектаклями становятся   литературные программы Князева.
Читает  Евгений Владимирович неспешно, красивым поставленным  голосом, с  видимым удовольствием, с теплой иронией  по отношению к  простодушным провинциальным жителям, которая   так чувствуется в пушкинской повести: «В конце 1811 года, в эпоху нам достопамятную, жил в своем поместье Ненарадове добрый Гаврила Гаврилович Р **. Он славился во всей округе гостеприимством и радушием; соседи поминутно ездили к нему поесть, попить, поиграть по пяти копеек в бостон с его женою, Прасковьей Петровною, а некоторые для того, чтоб поглядеть на дочку их, Марью Гавриловну, стройную, бледную и семнадцатилетнюю девицу… Марья Гавриловна была воспитана на французских романах и следственно была влюблена».

Кульминация повести, где «поднялся ветер и сделалась такая мятель, что он ничего не взвидел… лошадь ступала наудачу и поминутно то взъезжала на сугроб, то проваливалась в яму; сани поминутно опрокидывались»,  тоже  прочитана с большим чувством. И мы вместе с ним  переживаем  за маленького человека, к которому судьба  столь неблагосклонна.
Но вот снова   раздается пленительный вальс  Свиридова  – точнее, его «Отзвуки».  Восхитительной  партии скрипки (концертмейстер оркестра Алла Маркина) вторит виолончель. Мелодию подхватывают    другие скрипки,  вступают другие инструменты...

"Грустно, Нина: путь мой скучен,/Дремля смолкнул мой ямщик,/Колокольчик однозвучен,/Отуманен лунный лик"... «Зимняя дорога» завершает  музыкальные образы  печалью о погибшем юноше. Повесть  же  заканчивается  на   пике любовных объяснений. "Так это были вы! И вы не узнаете меня?" Бурмин побледнел... и бросился к ее ногам...»
Так мы обычно начинали телефонный диалог с Алексеем   Киреевым, учеником Юрия Киселева, лучшим исполнителем «Метели» в Саратове (дважды лауреат Всесоюзных конкурсов чтецов). Он  читал ее вместе с   филармоническим оркестром. У Киреева    повесть  получалась    более лиричной. Князев   сделал  акцент на  насмешливый подтекст  Александра Сергеевича. Что  ж, у каждого своя манера исполнения. Главное  –    неудержимо   тянет  снова читать  Пушкина, слушать  и слушать Свиридова. Оркестр был блистателен (дирижер – народный артист России Юрий Кочнев.)
                                       

                                                                                                                                                                                                                    Ирина Крайнова